Неточные совпадения
Вспоминая вчерашний вечер, проведенный у Корчагиных, богатых и знаменитых людей,
на дочери которых предполагалось всеми, что он должен жениться, он вздохнул и,
бросив выкуренную папироску, хотел достать из серебряного портсигара другую, но раздумал и, спустив с
кровати гладкие белые ноги, нашел ими туфли, накинул
на полные плечи шелковый халат и, быстро и тяжело ступая, пошел в соседнюю с спальней уборную, всю пропитанную искусственным запахом элексиров, одеколона, фиксатуаров, духов.
Полуодетый Коля вдруг
бросил свой туалет, сел
на кровать около Женьки и, закрыв ладонями лицо, расплакался искренно, совсем по-детски…
Когда он пришел домой, то застал Гайнана в его темном чулане перед бюстом Пушкина. Великий поэт был весь вымазан маслом, и горевшая перед ним свеча
бросала глянцевитые пятна
на нос,
на толстые губы и
на жилистую шею. Сам же Гайнан, сидя по-турецки
на трех досках, заменявших ему
кровать, качался взад и вперед и бормотал нараспев что-то тягучее и монотонное.
Возле
кровати больной горел ночник, сделанный в блюдечке, который
бросал довольно яркий круг света
на потолок, беспрестанно изменявший величину, колебавшийся и вторивший всем движениям маленького пламени, сожигавшего маленькую светильню.
Ему было очень тяжело; он
бросил милую записку доброго профессора
на стол, прошелся раза два по комнатке и, совершенно уничтоженный горестью, бросился
на свою
кровать; слезы потихоньку скатывались со щек его; ему так живо представлялась убогая комната и в ней его мать, страждущая, слабая, может быть, умирающая, — возле старик, печальный и убитый.
Минкина несколько секунд осталась стоять
на коленях среди комнаты; затем встала и тихо, с опущенною головою, вышла из комнаты.
На пороге она полуобернулась и
бросила на графиню злобный торжествующий взгляд. Последняя его не заметила: она лежала ничком
на кровати, уткнувшись лицом в подушки, и беззвучно рыдала, о чем издали красноречиво свидетельствовало конвульсивно приподымавшееся ее худенькое тельце.
— Возмездие! — вскрикнул дико Степан Сидорович и, почти
бросив бездыханного сына
на кровать, вскочил и вышел из комнаты, а затем и из дому, как был, без шапки и без верхнего платья.
Панауров любил вкусно поесть, любил хорошую сервировку, музыку за обедом, спичи, поклоны лакеев, которым небрежно
бросал на чай по десяти и даже по двадцати пяти рублей; он участвовал всегда во всех подписках и лотереях, посылал знакомым именинницам букеты, покупал чашки, подстаканники, запонки, галстуки, трости, духи, мундштуки, трубки, собачек, попугаев, японские вещи, древности, ночные сорочки у него были шелковые,
кровать из черного дерева с перламутром, халат настоящий бухарский и т. п., и
на все это ежедневно уходила, как сам он выражался, «прорва» денег.
На лекции идти было поздно, работа расклеилась, настроение было испорчено, и я согласился. Да и старик все равно не уйдет. Лучше пройтись, а там можно будет всегда
бросить компанию. Пока я одевался, Порфир Порфирыч присел
на мою
кровать, заложил ногу
на ногу и старчески дребезжавшим тенорком пропел...
Она спала, забавно свернувшись калачиком
на одной из
кроватей. Я осторожно
на цыпочках подошла к ней.
На ее милом личике были следы слез… Слипшиеся ресницы
бросали легкую тень
на полные щечки… Алые губы шептали что-то быстро и непонятно-тихо…
В самой комнате, куда вошли Суворов и Марья Петровна, царил полумрак. Нагорелая сальная свеча, стоявшая
на столе, невдалеке от
кровати,
бросала на последнюю какой-то красноватый отблеск. Глаша лежала разметавшись, и обострившиеся, как у покойницы, черты лица носили какое-то страдальческое выражение, закрытые глаза оттенялись темной полосой длинных ресниц, пересохшие губы были полуоткрыты.
Петр Ананьев подошел к
кровати, стоявшей в глубине горницы, за красной полинявшей от времени занавеской, взял с нее подушку и
бросив на лавку, улегся
на нее, видимо, в полном изнеможении.
Было Благовещение. Андрей Иванович лежал
на кровати, смотрел в потолок и думал о Ляхове. За перегородкою пьяные ломовые извозчики ругались и пели песни. Александра Михайловна сидела под окном у стола; перед нею лежала распущенная пачка коричневых бланков, края их были смазаны клеем. Александра Михайловна брала четырехгранную деревяшку, быстро сгибала и оклеивала
на ней бланк и
бросала готовую пачку в корзину; по другую сторону стола сидела Зина и тоже клеила.
Нечего и говорить о том, как «травили» и «изводили» бедных мореплавателей товарищи. Каждый проходивший вечером около их
кроватей считал своим долгом
бросить по адресу рыбаков несколько обидных слов, а рыбаки только молчали, глубоко сознавая свою вину перед обществом. Иногда кому-нибудь вдруг приходила в голову остроумная мысль — заняться лечением рыбаков. Почему-то существовало убеждение, что от этой болезни очень хорошо помогает, если пациента высечь ночью
на пороге дверей сапожным голенищем.
Послышались шаги мужа; она отерла следы слез и встала, чтобы дать ему дорогу. Поликей вошел козырем,
бросил шапку
на кровать, отдулся и стал распоясываться.
Акулина
бросила его
на кровать, подперлась руками и захохотала таким громким, звонким и страшным смехом, что Машка, сначала тоже засмеявшаяся, зажала уши и с плачем выбежала в сени.
Она долго сидела за столом, пытаясь предположить, что сделает Григорий? Пред ней стояла вымытая посуда;
на капитальную стену соседнего дома, против окон комнаты, заходящее солнце
бросило красноватое пятно; отражённое белой стеной, оно проникло в комнату, и край стеклянной сахарницы, стоявшей пред Матрёной, блестел. Наморщив лоб, она смотрела
на этот слабый отблеск, пока не утомились глаза. Тогда она, убрав посуду, легла
на кровать.
— Дай платок! — сказала она не глядя и протянула руку. Вытерла крепко лицо, громко высморкалась,
бросила ему
на колени платок и пошла к двери. Он смотрел и ждал.
На ходу Люба закрыла электричество, и сразу стало так темно, что он услыхал свое дыхание, несколько затрудненное. И почему-то снова сел
на слабо скрипнувшую
кровать.
Комната была побольше его кабинета, в два окна, смотрела гораздо веселее от светлых обоев с букетцами. Весь правый угол занят был
кроватью с целой горой подушек. Налево,
на небольшом рабочем столике, стояла дешевенькая лампа под розовым абажуром. Она
бросала на все полутаинственный, полунарядный свет. Мебели было довольно: и кушетка, и шкап, и туалет, и пяльцы, и этажерочка, и комод, с разными коробочками и баночками: все это разношерстное, но не убогое.
На окнах висели кисейные гардины.